РОДИНА НА ВСЕХ ОДНА

307

Химик, специалист по
металлоорганическому синтезу Григорий Аветисян был уже квалифицированным специалистом,
кандидатом наук, когда в самом начале 90-х годов минувшего столетия по известным
причинам наука оказалась в глубочайшем кризисе, а ученые — невольными жертвами
перестройки. В создавшихся социально-экономических условиях стране было не по
карману содержать научный потенциал, которым она располагала. Не видя научных
перспектив, многие ученые ушли в коммерческие структуры, чтобы не потерять
квалификацию, уехали за рубеж. Среди них был и Григорий Аветисян. Оказавшись в
Париже, Григорий вынужден был все начинать с нуля. Об этом мы поговорили с ним
в один из его приездов в Ереван.

— Я вынужден был уехать, потому что не хотел заниматься
чем попало, — рассказывал Григорий. — Никакого приглашения у меня не было. Но
наука в Европе, как, кстати, и в бывших странах соцлагеря, ценится не особенно
высоко. Единственные страны, где на поприще науки можно добиться успеха, — это
США и Великобритания. Вот почему ученые из бывшего СССР едут именно в эти
страны. А во Франции устроиться по специальности намного сложнее. Главная
трудность — это непризнание наших дипломов. Если в США и Англии можно сдать
экзамены, решить определенный тест и сразу приступить к работе, то во Франции
надо начинать чуть ли не с первого курса университета. Подобная перспектива
вызывала во мне чувство протеста, и я решил обратиться к ректору университета
Pario 6 имени Кюри профессору Норману. Показав ему свою диссертацию, я сказал,
что у меня множество научных статей, опубликованных в солидных журналах
мирового уровня. Но это не возымело действия, разве что ректор все же пошел мне
навстречу и сказал, что, если сдам все
университетские экзамены, он сможет зачислить меня в аспирантуру. Получив всего
лишь месяц для подготовки, я начал бешено заниматься.

Через месяц я снова пришел к ректору, но приняла меня
секретарша, выдала лист с 80-ю вопросами и, не предупредив, что на ответы у
меня всего лишь час, удалилась. К тому моменту я владел английским, а на
французском изъяснялся с трудом, поэтому отвечал на вопросы медленно. Тем не
менее на 76 я уже ответил, когда пришла секретарша и сказала, что мое время
истекло, а за результатом надо прийти завтра. На следующий день меня принял сам
ректор, был намного любезнее, чем в
первый раз, и сказал, что я совершенно точно ответил на вопросы. Я предложил
сразу же ответить на оставшиеся 4 вопроса — и благодаря этому был зачислен в
аспирантуру.

— Каково отношение
к нашим ученым у западных коллег? Не встречают ли они в штыки наших
соотечественников, которые претендуют на немногие вакансии?

— Об особом предубеждении не могу сказать, но трудности
все же неимоверные. Мне пришлось еще год учиться в аспирантуре и, несмотря на
коллекцию дипломов, ни одна французская лаборатория не заинтересовалась мной.
Дело в том, что здесь вступают в силу иные критерии, — возраст, например. При
выборе между мной и французским студентом интерес проявляется к студенту,
потому что он молод, у него меньше претензий и т.п. Не думаю, что какая-то
лаборатория начала бы оригинальничать и взяла на вакантное место ученого из
другой страны.

— А как ты
все-таки устроился?

— На протяжении двух лет я безуспешно искал работу. Мои
коллеги, выехавшие в США и Англию, сразу нашли хорошо оплачиваемую работу. Но
во Франции, как я уже сказал, все намного сложнее. И я решил переквалифицироваться
в фармацевты.

— А на какую тему
ты защитил диссертацию?

— Синтез новых лекарственных препаратов. Мне пришлось
дополнительно сдать экзамен по медицине, фармацевтике и по структуре
здравоохранения во Франции. Это самый трудный экзамен, потому что не секрет,
что структура здравоохранения во Франции не очень себя оправдывает. Получив
новую квалификацию, я добился того, что попал на работу в лучшую лабораторию, —
первую фармацевтическую группу в мире (PFIZER).

— А как
преодолевались трудности бытового плана?

— Франция была единственной страной, в которой я хотел
жить и работать после Армении. Она вошла в наше сознание с самого детства —
через классическую литературу, музыку, живопись, кинематограф. Но, к сожалению,
о современной культуре Франции я имел мало представления. Например, я не знал о
богатстве современной французской гастрономии. По этому поводу я даже шучу:
когда меня спрашивают, не являюсь ли политическим беженцем, я отвечаю:
«Нет, я гастрономический беженец». Но, если серьезно, то Франция —
одна из немногих европейских стран, которая с симпатией относится к Армении, ее
истории, культуре. Не случайно она одной из первых признала Геноцид армян в
Османской Турции. Франция исторически всегда представляла интересы Армении, в
чем велика роль армянской общины, представители которой во Франции занимают
влиятельные посты, как, например, юрист по международному праву Патрик Деведжян
— блестящая личность. В признании Геноцида он сыграл неоценимую роль. Я слышал
его выступление, когда он сказал: «Как можно принимать в Евросоюз страну,
которая до сих пор не признала совершенный ею Геноцид?» Чтобы стало
очевидно, насколько это недопустимо, он провел такую параллель: «Возможно
было бы членство Германии в Евросоюзе, если б сегодня, к примеру, центральные
магистрали Берлина носили имена Гитлера, Геббельса, Гимлера, а в центре столицы
находился мавзолей Гитлера? Какой была бы Германия сегодня, если бы сама не
осудила фашизм? А сегодняшняя Турция до сих пор не осудила свои преступления
15-го года».

— Есть ли у тебя
контакты с армянской диаспорой?

— Не могу сказать, что принимаю активное участие в жизни
армянской диаспоры, но по мере сил стараюсь быть полезным ей. Сейчас она очень
неоднородна. Если в начале прошлого века она состояла из армян, которые
спасались от Геноцида в Турции, то сейчас пополнилась новой волной эмиграции, и
это в каком-то смысле играет положительную роль. Дело в том, что третье
поколение армян — потомки первых беженцев. Они почти не говорят на армянском,
хотя и помнят, что являются армянами. Новая волна армян укрепила солидарность
общины, принеся много информации об Армении, обострила их любовь к исторической
родине, оживила интерес к языку, армянской культуре. Многие из них стали чаще
приезжать в Армению.

— Тебя многие годы
не было в Армении. Поделись впечатлениями.

— Когда я впервые приехал после 15 лет отсутствия, первое
впечатление было шоковым. У меня было ощущение, что я очутился в другом
измерении. Я считаю себя ереванцем, очень люблю Ереван. Но есть вещи, которые
не укладываются в сознании. В наше время он имел яркие, характерные черты,
особенно в архитектуре, и выгодно отличался от других столиц бывшего СССР. И
мне больно видеть, как старый Ереван либо полностью стерт, либо остались жалкие
остатки чудесных, оригинальных построек прошлого века, которых не встретишь ни
в одном уголке мира. Они бессовестно разрушены, и на их месте высятся глыбы, не
вписывающиеся в ансамбль и атмосферу города. А чудовищные постройки вокруг
Оперного театра? Они просто ужасают своим несоответствием общему облику, стилю
Еревана. Исчезла гармония, нет никакого продолжения ни в смысле стиля, ни в
смысле исторического восприятия окружающей среды, ансамбля. Моя
бабушка-художница говорила: «Надо рисовать так, чтобы каждый предмет чувствовал
присутствие другого. Предметы должны говорить между собой, тогда получится
натюрморт». Так и в архитектуре. Здания должны общаться между собой, быть
в гармонии, а не в конфликте. В Париже тоже есть здания, которые были построены
в эпоху Миттерана и не гармонируют с окружающей средой. Но сейчас на это
обращают больше внимания, и вся старина в Париже сохранилась полностью, а если
что восстанавливается, то с учетом исторического былого облика.

— Приятно, что
тебя волнуют проблемы сегодняшней Армении…

— Забыть свою страну невозможно: ведь уезжают потому, что
здесь невозможно полностью себя реализовать. Но я очень хочу, чтобы в Армении и
богатые, и бедные были равны. Вступив в XXI век, Армения, несомненно, нуждается
во всесторонней модернизации. Наука, искусство, культура должны быть подняты на
новый уровень. И хочется, чтобы в Армении и богатые, и бедные были равны перед
законом. Больно слышать, что человек продает последнее, чтобы обеспечить себя
лекарствами или сделать неотложную операцию. Не думаю, что наше государство не
в состоянии обеспечить народ хотя бы минимальным. Оно должно стараться, чтобы
каждый армянин чувствовал себя защищенным как у себя на родине, так и за ее
пределами. А родина у нас одна, где бы мы ни жили, — Армения.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here